Многоликий мир

Виноград и гранит

Франция, Париж, казахи в Париже

Невыносимо соленые брызги изумрудной Атлантики у рыжих стоп знаменитой ползучей дюны де Пила. Туманные холмы Вогезов, на которые стройными рядами вползают кудрявые шпалеры виноградных сортов пино-блан и пино-нуар, гевюрцтраминер и токай; резные, пропитанные красной бычьей кровью балки фахверков Страсбура и тканые ковры черепичных крыш Дижона и Бона!..

Ах, как сладко вспоминать эти дни и мгновенья в преддверии Рождества!.. На столе — бокалы с напитком, сочиненным тем самым монахом по имени Дом Периньон (кстати, почему не привычное нам Дон? До сих пор не знаю ответа…). Время пуститься в воспоминания о странствиях, сладость которых не растворить потоку времени.
Возвращаясь из Франции, кто не слышал от друзей и знакомых традиционное — «ну, как Париж, как Лувр?». Этот вопрос задавали недавно и мне. Я огорчал их ответом — Париж — не вся Франция, да и на сей раз не он был моей целью.

Страсбур

Франция, невестаХорошо путешествовать по Франции (впрочем, как и по любой стране) на колесах. Эту простую истину я понял, проехав в сентябре изрядное количество километров (на спидометре — 7.566); большую часть из них — по автострадам и по обычным дорогам страны, знаменитой базиликами и монастырями, королями и художниками, виноградниками и замками, устрицами и шампанским.

Если вы попадете в знаменитый Страсбур (Страсбург — это по-немецки), то после экскурсии в удивительно величественный кафедральный собор (если вам повезет, как и мне — под звуки детского хора) непременно сядьте в лодку (так называют французы речные экскурсионные кораблики) и отправьтесь в путешествие по изумительному средневековому городку, по его узеньким каналам и шлюзам. Кому-то, возможно, он напомнит Амстердам.

Вы увидите город с воды, — совсем не то же самое, если вы его постигаете, путаясь в узких, вымощенных почти белой плиткой, улочках, задираете голову, восхищаясь вычурными фасадами, лепниной карнизов — архитектурными приметами веков. Уверен: если вы любознательны — то, почти безусловно, по-детски широко раскрыв глаза, будете стараться запомнить весь этот чудный калейдоскоп, верхняя граница которого небо, а нижняя — вода. Шпили соборов с петушком и якорем, мощные крепостные стены и башни, разноцветный частокол домов вдоль набережной, мосты, один не похожий на другой, пятнистые стволы развесистых платанов…

Когда вы покинете «маленькую Францию», и лодка выйдет на просторную озерную гладь, вы увидите, может быть, не менее неожиданную, чем фасады, обратную сторону зданий Европарламента. И вас, может быть, даже удивят обыкновенные детские площадки и коляски (более привычные для нас атрибуты спальных районов) у подъездов временного жилья еврочиновников. Потом лодка повернет назад и вам вовсе не будет казаться неорганичным соседство стилей — средневекового в камне и современного — в монументальном стекле.

А еще вы с замиранием сердца будете опускаться и подниматься в лодке, покачиваясь в узких шлюзовых отсеках под шум водопада спускаемой воды. Впечатление — незабываемое!..

Вечером же, если не преминете прогуляться вдоль тех же каналов, через мосты и мостики: увидите еще один, знакомый уже и все же незнакомый, — в загадочном вечернем свете Страсбур. Город — центр континента Европа.

В БАРр, ВСЛЕД ЗА MMe POUTINE

Страсбур — это Эльзас (в оригинале звучит Альзас). Эльзас — это знаменитые виноградники, винные погреба (caveau) и аисты, аисты — его символ. Рижанка Татьяна Селюто, бесконечно влюбленная во Францию, наш гид по «винному пути» (так, кстати, официально называется маршрут, проходящий по всем винным регионам, всюду отмеченный одноименными дорожными указателями) привезла нас в небольшой городок Барр, за стенами которого, в буквальном смысле слова, начинаются виноградники.

Попетляв по живописным, но почти пустым улочкам (начиналось время сбора винограда), мы оказались в одном из дворов домена Клипфель. В подвал, с характерным ароматом пропитанных вином бочек, спускались вдоль стены, увешанной почетными свидетельствами многочисленных побед вин Лоранса Клипфеля. Под землей — чистенькая аккуратная галерея огромных, под своды, бочек, в нишах, забранных сеткой, в них — покрытые плесенью ряды темных бутылок. На бутылках — таблички с названиями сортов и годом урожая «Гевюрцтраминер 1921», «Рислинг 1949», «Токай 1956»…

В продолжение рассказа о традициях эльзасских виноделов — историческая экспозиция, с обширной палитрой старинных устройств и приспособлений всех этапов винодельческого процесса — от ножниц для подрезания лозы до пробочного и этикеточного агрегатов. Это — еще одна несомненная гордость хозяев поместья Клипфель. Позже, на дегустации в зале, стилизованном под винный погребок, с неизменными темными бочками, со старинным винным прессом, мы смогли оценить то самое главное, так много раз описанное в литературе — тонкий, прозрачный аромат, целомудренную деликатность букета, благородную изысканность вкуса каждого сорта; все это изящно подчеркивала свежая выпечка в качестве легкой закуски. Уходить не хотелось — так уютно было здесь, за деревянными столами; да еще просто, почти по-домашнему принимали хозяева.

На выходе привлек внимание столик с фотографиями в рамке и статьей из местной газеты. Оказалось, что здесь не так давно побывала и экс-первая леди России, Mme Poutine. Что ж, наверное, мы выбрали правильный «винный путь»!..

Мария Магдалина и Ромен Роллан

базилика, фрагмент, базилика во имя Святой Марии МагдалиныЕсть среди холмов Бургундии одно священное место, где вот уже сотни лет, начиная с XII века, стремятся совершить остановку паломники, идущие в далекий испанский город Сантъяго-де-Кампостела. Именно тогда, ровно 900 лет назад на живописной вершине, Холме Вечности, откуда видно далеко окрест, здесь была построена базилика во имя Святой Марии Магдалины, действующий и по сей день храм и монастыри урсулинок и Иерусалимского братства Везелэ (Vezelay). Здесь же хранится частица мощей St Madeleine.

Был вечер. Садилось солнце. Тишина. Только шелест подошв поднимающихся в гору редких пешеходов нарушали вечернюю благостность крошечного городка Везелэ. В уютных ресторанчиках неспешно текли вечерние беседы заезжих гостей. Одинокая продавщица, улыбаясь, приглашала отведать бургундских сыров.
На стене одного из невзрачных двухэтажных домиков табличка: в этом доме жил и умер в 1944 году скрывавшийся от нацистов писатель Ромен Роллан. Странно и неожиданно встретить имя из школьной хрестоматии здесь, в городке, куда привела совсем иная тропа.

Поднимаемся все выше, к строгой романско-готической базилике с кампанилой-колокольней сбоку. Врезанный в небо, прочно упирающийся в землю, строгий почти крепостной суровостью силуэт храма, ажурный портал с гроздьями ветхозаветных и евангельских фигур…

Заканчивалась служба. Звон колокола догорал в закатных лучах. И сразу, едва переступил порог — тишина. Среди мощных, тесаного камня колонн, нисходящая из-под аркатуры высоких аскетичных сводов, объяла, словно вошел в невидимое облако и перестал слышать суету повседневности. Невольно замедлил шаг, следуя некой силе, что стала вести, указуя путь. Впереди безыскусный алтарь с распятием… Отсюда не уйти без молитвы.

«Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…».
…Осенив себя крестным знамением, справа увидел указатель — «крипт».

Белые ступени, ведущие вниз, в пространство под алтарем, стерты и отполированы так же, как и сам горбатый пол высеченного в скале прибежища мощей. Ларец-реликварий на выступе. Пламя свечей едва колеблется. Кто-то коленопреклоненно молится… Боязно даже вздохнуть. Что-то было под этими низкими сводами такое, не объяснимое словами!.. Полное тайной силы, из-за которой я вдруг ощутил себя в атмосфере первохристианских времен, словно наэлектризованного, поистине тканого воздуха истинной веры!.. Я представил, что именно чувствовали в себе те, кто строил эту обитель здесь, на вершине, у подножья небес. И тогда еще не было разницы — христианин ты западный или восточный. И стало мне совершенно ясно: именно эта сила помогала выстроить храм и выстоять его обитателям посреди мирских смут и сражений. Та же, что сохранила сквозь века православным Владимирскую и Тихвинскую Иконы Божией Матери.

Этрета Моне

Приехать в городок Этрета никогда не было моей мечтой. Просто потому, что в те годы, когда я впервые увидел репродукцию знаменитого полотна Клода Моне с солеными скалами и пропахшими рыбой лодками, я жил в Советском Союзе. Соответственно, кто помнит те времена, может понять: желаний посетить далекий нормандский берег у большинства граждан одной шестой суши даже не зарождалось. У меня в те годы самой сладкой мыслью было лишь увидеть живописный подлинник. Но выбраться за «железный занавес» было нереально.

Время шло. Одна шестая часть суши наконец раскололась. Одни границы закрылись, другие открылись. Редко кого у нас нынче удивишь Лувром и Елисейскими полями. Позабылись в изобилии новых впечатлений далекие мечты. И все же привел Бог.

Вот, на тебе, едешь по французским гладким проселкам — там и сям дразнят, дразнят твою юность дорожные указатели — «Этрета 75», «Этрета 50», «Этрета 12»… И наконец — ты в Этрета!..

С паркинга идешь в сторону моря. Городок с улицами, каких много в прибрежной Франции. Отели с причудливыми резными фахверковыми балясинами, приют для престарелых, больше похожий на санаторий для состоятельных буржуа, забавный, — ну, просто игрушечный! — ресторанчик «Два Августина» (помните: «Ах, мой милый Августин, Августин!..»). Пока идешь к морю, о том, что этот город — место паломничества художников — напоминает разве что стилизованная под XIX век надпись «школа живописи и рисунка» на фасаде обычного двухэтажного особнячка, рядом с кабачком. И вот — ступени набережной. Шаг, другой, третий; а дальше — ах!— невероятная ширь морская, и — скалы, скалы, падающие в свинцовую гладь отражением. Яхты на прибрежной ленте обкатанной морем серой гальки. Пенсионеры-туристы за столиками, вдыхающие соленый воздух пополам с сигарным дымом и ароматом кофе. На фонарных столбах, вдоль променада — таблички: «Набережная Клода Моне», «Набережная Гюстава Курбе». Сбоку, в холме — заросший травой, заброшенный дзот Второй мировой. Набережная сужается, огибает его и постепенно превращается в тропу, ведущую на верх скалы, названной кем-то «Слон». Хобот пьет море. Ее соседка — «Носорог». Рог режет волны. Сам носорог, очевидно, скрывается под толщей вод.

Фантастичность пейзажа усиливает еще и возможность заглянуть с головокружительной отвесной выси вниз, где на черной мокрой гальке, обнявшись, целуются двое. Кто они? Неважно. С этой космической высоты все, там внизу, равны.
А вдали пейзаж. Конечно, не буквальный Моне. Погода слишком не та, — рыбацкие лодки не подпрыгивают, борясь с ветром, а всего лишь лениво покачиваются. Но с высоты, которая становится в некоторых местах довольно опасной, (если, конечно, сойти с тропы и, бравируя, встать на край кручи), просится на полотно хорошо различимая бледноватая нагота обрыва на противоположном краю бухты, который, — едва забрезжит солнце, — ослепительно весело вдруг заиграет золотистым торсом в изумрудной воде. И еще бы не забыть: на его зеленой спине — нормандская церковь с крутыми плечами-контрфорсами, да поодаль белый рог памятника, устремленного в облака.

Нам говорят, что там, вдали, где скоро начнет садиться солнце, в хорошую погоду виден Ла-Манш и другой берег… Погода и сейчас подходящая, вполне живописная. А что пейзаж — не Моне, — так дорога нечаянная радость; ведь вот — настоящее, а не репродукция.

Да, здесь был Моне. Но теперь это — и мои скалы. Скалы в Этрета.

Владимир РЕШЕТОВ,
г. Рига

Dostyk Magazine

Республиканский журнал

Комментировать

Щелкните здесь для публикации комментария